(2 comments | Leave a comment)

(12 comments | Leave a comment)

Филип Хозе Фармер

Лео Квиквег Тинкраудор

ОСИРИС НА КОСТЫЛЯХ

Опыт литературного сотрудничества

автора и персонажа «Остановок в кошмарном пути»

I

                Грустная судьба для божества. Тор и Один, некогда творцы космического масштаба, стали в рамках новой религии, уничтожившей их старую религию, дьяволами — то есть критиками. Сатана, или Люцифер, бывший в книге Иова архангелом, стал в Новом Завете главой демонов, то есть боссом всех критиков. Великая богиня древних цивилизаций Средиземноморья, звавшаяся, в зависимости от места проживания, Кибелой, Ананой или Деметрой, стала демоницей; например, Лилит или, в одном случае, Матерью Божьей (а кто критикует больше, чем мать?). Впрочем, последнее пришлось проделать через черный ход, и большинство молящихся ей даже не подозревают, что ее не всегда звали Марией. Разумеется, некоторые ученые это отрицают — так же, как некоторые другие отрицают существование Творца.

                Вот это были денечки. Тогда боги ходили по земле. Они не были невидимыми и не отсутствовали, как сейчас. С ними можно было взять и заговорить. Разумеется, в ответ можно было услышать, например, лишь божественное бзденье — но если бог или богиня были в настроении поговорить, впечатление могло остаться незабываемое.

                Теперь же связаться с богом можно только посредством молитвы. Это все равно, что посылать телеграмму, которую почтальон может на свое усмотрение доставить или не доставить. И ответ получаешь редко — что по телеграфу, что по почте, что по телефону.

                На заре человечества главными египетскими богами были Осирис, Исида, Нефтида и Сет. Они были братья и сестры, причем Осирис был женат на Исиде, а Сет на Нефтиде. Тогда все думали, что инцест — дело совершенно естественное, особенно среди богов.

                Как бы то ни было, но никто из людей не был настолько туп, чтобы протестовать против инцеста. Если даже боги промахнутся своими молниями или казнями египетскими, жрецы с жертвенными ножами все равно достанут.

                Увидеть богов не составляло тогда особого труда, разве что надо было быть пошустрее. Крестьяне (по колено в иле вперемешку с воловьим навозом) и фараоны (у дворцового подъезда) могли видеть проносящуюся на огромной скорости четверку великих богов, а также Тота, визиря Осириса, и Анубиса. Они неслись, как ветер, как Роудраннер через ловушки Койота. Очертания их были смазаны, сзади вился пыльный шлейф, и только разрезаемый воздух оглушительно протестовал.

                От рассвета до заката они не знали покоя, благословляя землю и всё и вся на ней.

                Но, с ревом проносясь над полем к северу от Абидоса, боги замечали странную вещь. Посреди поля всегда сидел человек, и он всегда был повернут к ним спиной. Иногда боги закладывали вокруг него крутой вираж, чтобы посмотреть ему в лицо. Но все равно перед ними оказывалась его спина. А если один бог заходил с севера, другой с юга, третий с востока, а четвертый с запада, все равно все четверо видели только спину.

                — Есть Кто-то более великий, чем мы, — переговаривались они между собой. — Может, это дело Ее или даже Его рук. А вдруг это Оне сами?

                — Они сами, — поправлял Сет; уже тогда он был потенциальным критиком.

                Через какое-то время они перестали проводить бессонные ночи в догадках, кто бы это мог быть, почему им никак не увидеть его лица, и кто бы мог его там посадить. Но совсем выкинуть его из головы им тоже не удавалось.

                Ничто так не досаждает всеведущему, как чего-то не знать.

II

                Сет перестал творить и превратился в зловредного критика-нигилиста, потому что в него перестали верить. Боги могущественны и часто используют свою мощь, не считаясь с чувствами и пожеланиями людей. Но у каждого бога есть своя слабость, против которой он бессилен. Если люди решат, что он плохой бог, слабый бог или умирающий бог, то он портится, слабеет или умирает. Не повезло, Один! Вот так влип, Зевс! Попал в говнище, так не чирикай, Кецалькоатль! Последняя стоянка, Гичи Маниту!

                Но у Сета был бойцовский характер. Кроме того, он был коварен; впрочем, вина не его, это люди решили, что он злодей. На большом мемфисском празднике в честь возвращения Осириса из мирового турне он решил устроить всем сюрприз. Решил опустить старшего брата по-крупному. С нашей точки зрения, в нашей шеститысячелетней перспективе, у Сета были на то веские основания. Его сестра-жена Нефтида не могла от него зачать и, что хуже, положила глаз на Осириса. Осирис ей противился, однако краснея при этом в лице и других частях тела.

                Это было непросто, поскольку Осирис был зеленый, что уже в наше время дало повод предположить, будто он прибыл с Марса. Но он был зеленый, потому что это самый растительный цвет, а он был бог сельского хозяйства. В числе всего прочего.

                Нефтида успокоила его угрызения совести, напоив его. (Через много тысяч лет тем же методом воспользовались дочери Лота.) Результатом этого предосудительного валянья в тростниках явился Анубис. Как и современные бессмертные, Анубис выглядел препотешно, и по такой же причине. У него была голова шакала. Это потому что шакалы едят падаль, а Анубис был проводником, билетером для душ, отправляющихся в загробный мир.

                Добрячка Исида нашла младенца Анубиса в тростниках и воспитала как своего сына, хотя прекрасно понимала, кто его родители.

                Осирис широкой поступью вошел в Мемфис. Он был очень доволен, так как только что закончил мировое турне, обучая неегиптян принципам мира и ненасилия. Никогда мир не был в настолько хорошей форме, как тогда, и, увы, никогда больше не будет. Сет широко улыбнулся и раскрыл Осирису свои объятья. Осирису следовало бы насторожиться. Сет родился недоношенным, в потоках крови вырвался раньше времени на свет из материнской утробы, порвав ее в клочки. Он был груб и дик, светлокож и рыжеволос. Дикарь, одним словом.

                Исида сидела на своем троне. Она так и лучилась от счастья. Осирис долго отсутствовал, и ей его не хватало. Пока его не было, Сет подкатывался к ней и интересовался, не желает ли она той же монетой отплатить супругу за адюльтер с Нефтидой. Отвяжись, сказала ему Исида. Но, честно говоря, она не знала, как долго ей удалось бы продержаться. Богини еще слабее на передок, чем простые смертные бабы, а как те слабы на передок, не мне вам объяснять.

                Впрочем, Исиде пришлось подождать. Сет закатил такой банкет, что Сесиль Б. де Милль позеленел бы от зависти. Когда все до отвала набили пузо, а отрыжка рокотала над столом, как разрывы ракет над Форт-Генри, Сет хлопнул в ладоши. В зал ввалились еще четверо богов — крупных, но меньшего ранга. Они внесли изумительной красоты сундук и поставили на пол.

                — Что это за дивное <i>objet d'art</i>, братец? — спросил Осирис.

                — Это подарок для того, кому он окажется впору, — ответил Сет.

Любой другой сказал бы не «впору», а «по росту», но Сета гораздо больше занимала форма, чем содержание.

                Для начала Сет попробовал забраться в сундук сам. Но, как он прекрасно знал, ему сундук оказался мал. Для семидесяти двух сообщников Сета по заговору — Сет был злодей, но не сквалыга — сундук оказался велик. Исида не стала даже и пытаться. Тогда Осирис встал, слегка пошатываясь от всех галлонов выпитого вина, и произнес:

                — Будет впору, придется носить.

                Все засмеялись. Осирис лег в сундук и вытянулся. Макушкой он едва касался одной внутренней стенки, а подошвами — другой.

                Осирис улыбнулся, но улыбался он недолго. Заговорщики захлопнули крышку и забили ее гвоздями. Сет захохотал; Исида завизжала. Народ в панике разбежался. Не обращая внимания на доносящийся из сундука стук, сообщники побежали прямиком к Нилу. Там они скинули сундук в воду, и течение повлекло его к морю.

III

                Одним богам нужен воздух. Другие анаэробны. В те дни все боги нуждались в воздухе, хотя могли прожить без воздуха гораздо дольше, чем люди. Но путь вниз по Нилу, а потом через море до финикийского города Библос оказался очень долгим. Когда сундук выбросило на берег, Осирис уже умер.

                Какое-то время Сет держал Исиду в заключении. Но Нефтида, которая Сета уже терпеть не могла, приняла сторону Тота с Анубисом, и втроем они освободили Исиду. Та отправилась в Библос и привезла в Египет сундук с телом (вероятно, на воловьей упряжке, потому что верблюды тогда еще не использовались). Сундук она спрятала в болотах неподалеку от городишка Буто. Очень некстати в эти края вскоре занесло Сета, и, проезжая через болото, он наткнулся на сундук.

                Лицо Сета, когда он увидел труп своего ненавистного брата, преобразилось наподобие горящих дров. Сперва оно стало черным, как дрова до поднесения спички, потом вспыхнуло пламенем, потом пепельно побледнело. Он разодрал труп на четырнадцать частей и разбросал их по всему Египту. Он был разрушитель, растлитель, ядовитый нигилист.

                Исида отправилась на розыски частей мужа. Согласно легенде, она нашла все, кроме фаллоса. Говорят, фаллос Осириса съел нильский краб, вот почему нильские крабы прокляты до скончания веков. Но, как любые мифы, легенды, да и вся устная традиция, эта история подверглась за века неизбежным искажениям.

                По правде говоря, краб действительно съел гениталии Осириса. Но Исида заставила его отрыгнуть их назад. Увы, одно яичко потерялось. Но мы знаем, что миф не есть правда, или, по крайней мере, не вся правда. Также, согласно мифу, Исида забеременела от некой части тела Осириса. От какой именно части, не говорится; почему-то в этом месте миф подпускает тумана. Дело тут не в излишней стыдливости. Древние мифы в неадаптированном виде никогда не страдали излишней стыдливостью.

                Для зачатия Исида использовала отобранный у краба фаллос. В итоге родился Гор. Когда он вырос, то стал помогать матери в поисках. Но голову они нашли на илистой отмели, кишевшей лягушками, сердце — на вершине дерева, а из кишков какой-то крестьянин сделал воловий кнут. Бардак, одним словом.

                Более того, мозг Осириса был нашпигован лягушачьей икрой. Периодически из нее вылуплялись головастики. От этого у Осириса появлялись странные мысли, что, в свою очередь, приводило к странностям поведения. Впрочем, богам или англичанам эксцентричность сходит с рук.

                Как-то раз, когда вылупился очередной головастик, Осирису пришла в голову идея пирамиды. Он рассказал об этом фараону. Фараон спросил, на что она. Осирис, поэтическая натура, ответил, что пирамида — это суппозиторий вечности.

                И не соврал. Но в поэтическом угаре он изменил своей строго научной приверженности к строгому рассмотрению строгих фактов. Вечность обладает телесным теплом. Все на свете медленно, но верно окисляется. Земля и все на ней окутано пламенем, если только есть глаза, чтоб его увидеть. Так же и пирамиды, несмотря на всю свою внушительность, прогорают, распадаются на кусочки. Вот вам и твердый камень.

                Тем временем Исида с Гором собрали все тело Осириса, кроме ноги и носа. Последние никак не желали отыскиваться. Исида постаралась как могла. На место носа она приделала Осирису фаллос.

                — В конце концов, — сказала она Гору и Тоту, — он может носить юбочку, и никто не увидит, что у него нет гениталий. Но совсем без носа — не вид, а черт-те что.

                Тот — бог письменности, а, значит, и забывчивости — не был так уверен. Он имел голову ибиса — птицы с очень длинным клювом. Когда Осирис был сексуально возбужден, он слишком уж походил на Тота. С другой стороны, когда он не был сексуально возбужден, то походил на слона. Как правило, он был сексуально возбужден. Так получалось, потому что прочие боги уносились вперед и оставляли его ковылять на костыле в шлейфе поднятой ими пыли. Но Исида не следила за ним, так что он направо и налево флиртовал с девами, а также с некоторыми матронами из нильских деревень и городов.

                Но людскую природу не изменишь, и вскоре жрецы выработали для него график, оптимально сочетавший две главных слабости человечества: деньги и секс. В 11:45 Осирис прибывал, скажем, в Гизу. В 12:00, когда все билеты были проданы, он становился главным участником обряда плодородия. В 13:00 главный жрец свистел в свисток. Осирис подбирал костыль и ковылял до следующей остановки (в самом буквальном смысле остановки по свистку). Девы поднимались с земли и ковыляли домой. Все остальные возвращались к работе.

                Таким образом Осирис встречал множество девушек, но с памятью на лица возникали проблемы. Оно и к лучшему. Люди так быстро стареют. Осирис никогда не замечал, что за десять лет давешние девы превращались в старых заезженных кляч. Жизнь тогда была не сахар. Работа от рассвета до заката (и, как правило, позже), малярия, шистосомоз, геморрой, избыток крахмала и недостаток мяса и фруктов, а у женщин — беременность за беременностью, зубы выпадают, груди и животы отвисают, а варикозные вены оплетают ноги и ягодицы, словно вьюн-паразит.

                Разумеется, во всех своих бедах люди винили Сета. Подлый сукин сын, говорили они о нем, и, когда он проносился мимо в сопровождении торнадо, песчаных бурь, гиен и диких ослов, груженых дырявыми корзинами с воловьим навозом, жизнь делалась хуже.

                Люди молились Осирису, Исиде и Гору, чтобы те избавили их от первого критика, расхитителя расхитителей. В какой-то момент Гор его убил.

                И вот что смешно. Хотя Сет умер, человеческая жизнь не сделалась ни капельки легче.

IV

                Через несколько тысяч лет до людей это дошло. Постепенно они перестали верить в древнеегипетских богов, так что те выродились. Но вырождение заняло некоторое время.

                Почему-то богини живучее богов. Исиде поклонялись до VI в. н. э., а когда последний храм ее был разрушен, она проскользнула (под псевдонимом) в христианский пантеон. Вероятно, это оттого, что и мужчины, и женщины очень близки со своими матерями, а Исида была ну очень большая мама.

                В своих хождениях туда-сюда вдоль Нила Осирис обратил внимание, что у людей есть способ побеждать время. Это было искусство. При помощи резьбы, скульптуры, картины, стихотворения или песни человек мог навечно зафиксировать момент времени. Люди, расы, государства приходят и уходят, искусство же пребывает вовеки. По крайней мере, почти. Ничто не вечно, кроме самой вечности, и даже боги вдруг обнаруживают, что окисление выжгло их дотла.

                Это отчасти потому, что религия — тоже форма искусства. И, как и другие формы искусства, с течением времени религия меняется.

                Осирис знал это, хотя очень не любил себе в этом признаваться. Однажды, в начале I в. н. э., он снова увидел человека, который все время сидел спиной. Человек этот сидел так около шести тысяч лет или, может, гораздо дольше. Не исключено, что он видел еще Каменный век.

                Осирис решил попытаться еще раз. Ковыляя на своем костыле, он стал обходить человека слева. И тут он ощутил странное жжение. У человека начало появляться лицо.

                Непосредственно перед человеком находилось то, что скрывала его спина. На поверхности земли лежало продолговатое пятно черноты размером с дверь небольшого дома.

                — Это начало конца, — прошептал Осирис. — Не знаю почему, но я это чувствую.

                — Привет тебе, о первый из увечных богов, предшественник Гефеста и Виланда, — сказал человек. — Ave, первый из растерзанных и собранных по кусочкам богов, предшественник Фрейра и Лемминкайнена. Здравствуй, первый из добрых богов-смертников, базовая модель для всех последующих, для Бальдура и Иисуса.

                — У вас совершенно нездешний вид, — произнес Осирис. — Можно подумать, вы из другого времени.

                — Я из двадцатого века, — отозвался человек. — Не исключено, что это будет предпоследний или даже последний век в истории человечества. Я знаю, о чем вы думаете: что религия — это форма искусства. Что ж, сама жизнь — искусство, хотя, когда доходит до того, чтобы жить, большинство предпочитают чистое подражание, снова и снова пишут одни и те же старые картины. Творцов очень мало. Жизнь — это массовое искусство или, как правило, искусство масс. А, к сожалению, искусство масс — плохое искусство. Хотя часто и забавное, — поспешно добавил он, словно опасаясь, что Осирис обвинит его в снобизме.

                — Кто вы? — спросил Осирис.

                — Меня зовут Лео Квиквег Тинкраудор, — ответил человек. — Тинкраудор, как и Рембрандт, помещает себя в свои картины. Так делают все художники, достойные зваться художниками. Но, поскольку я не достоин Рембрандту даже рулон туалетной бумаги подать, я всегда пишу себя спиной к зрителю. Когда я стану не хуже старого голландца, тогда можно будет оборачиваться лицом в массовых сценах.

                — Вы что, хотите сказать, что создали меня? — поинтересовался Осирис. — И все это тоже? — Он обвел зеленой рукой панораму голубой реки и бледных зелено-коричневых полей, а также красно-коричневых песков и скал за полями.

                — Каждый человек знает, что сотворил мир, когда каким-то образом создает себя, — объявил Тинкраудор. — Но только художник воссоздает мир. Вот почему вам пришлось столько тысячелетий ковылять на костыле и с фаллосом вместо носа.

                — Против фаллоса вместо носа я не возражаю, — проговорил Осирис. — Так я не ощущаю запахов, а это, сами знаете, великое благо, огромное преимущество. Тинкраудор, мир ведь так смердит! Но с этим шлангом вместо носа я больше не чувствую запахов. Так что огромное спасибо.

                — Не за что, — отозвался человек. — Но, пожалуй, с вас хватит. До людей уже дошло, что и боги могут быть калеками. И что боги-калеки символизируют человечество с его бедами. Люди-то все тем или иным образом увечны. И все пользуются костылями, в физическом или психическом плане.

                — Скажите-ка что-нибудь новенькое, — с глумливой усмешкой попросил Осирис.

                — Это старое наблюдение, которое никогда не утратит своей новизны. Оно вечно ново, потому что люди в это просто не верят, пока уже не становится поздно отбрасывать костыли.

                Тут Осирис заметил картины, занесенные пылью цвета хаки (или каки). Он поднял их, сдул пыль и вгляделся. Самые нижние и, значит, самые старые выглядели очень примитивно. Не палеолит, но неолит. Статичные, геометричные, неумелые, грубые и в неестественно яркой цветовой гамме. На них присутствовал Осирис собственной персоной и остальные божества — плоские, массивные и неподвижные, как пирамиды, и поэтому монолитные, лишенные внутреннего пространства для внутренней жизни. Также на картинах отсутствовала перспектива.

                — Вы же не знали, что мир и, значит, вы были тогда плоские? — сказал Тинкраудор. — Ну-ну, не печальтесь. Рыбы тоже не знают, что живут в воде — точно так же, как люди не подозревают, что окружены благодатью. Разница лишь в том, что рыбы уже в воде, а человек должен проплыть через неблагодать, чтобы добраться до благодати.

                Осирис проглядел следующую подборку картин. На них он был уже объемен, грациозен, естественен по цвету и форме — и не стереотип, а личность. И долина Нила изображалась в надлежащей перспективе.

                Следующие картины были опять плоские и без перспективы. Но почему-то на них Осирис казался себе слитым воедино со Вселенной, чего на предыдущих картинах не наблюдалось. Но он снова потерял индивидуальность. Для компенсации утраты сквозь него сиял божественный свет, словно солнечные лучи через витраж.

                На следующих картинах вернулись перспектива, трехмерность, теплые естественные цвета и индивидуальность. Но затем, быстро и с головокружительным разнообразием, Осирис и Нил стали представляться абстракцией, кубом, искаженным диким зверем, кошмаром, заключенными в прямой бесчисленными точками, лентой Мебиуса, дождем осколков.

                Осирис отбросил картины в пыль и, перегнувшись, вгляделся в продолговатое пятно черноты.

                — Что это? — спросил он, хотя знал и так.

                — Это, — ответил Тинкраудор, — неизбежный, хоть и не всегда желательный конец эволюции, которую вы наблюдали на картинах. Это моя последняя картина. Я достиг идеальной и чистейшей гармонии. Это ничто.

                Из пыли, скрывавшей его все эти тысячи лет, Тинкраудор поднял костыль. На самом деле костыль ему не был нужен, но он не хотел себе в этом признаваться. По крайней мере, не сейчас — может быть, когда-нибудь.

                Карабкаясь по костылю, как по шесту, Тинкраудор поднялся на ноги. И, опершись на костыль, Тинкраудор пнул бога в зад. Осирис упал и прошел насквозь. Поскольку ничто — это неполное уравнение, Осирис быстро стал второй частью уравнения — то есть, ничем. Он был рад. Нет ничего хуже, чем быть архетипом, символом и чьим-то чужим творением. Кроме как быть калекой, когда это не обязательно.

                Тинкраудор поковылял назад в свой век. Костыля никто не замечал, кроме некоторых детей и совсем уж глубоких стариков, — так же, как никто не замечает телефонного столба, пока не треснется лбом. Или благодати, пока не накроет.

                Что до странностей поведения и мышления — зовите это эксцентричностью или оригинальностью, — все относили их на счет вызревающей у него в мозгу лягушачьей икры.

(Leave a comment)

Филип Хозе Фармер
ВПЕРЕД, МОЙ ЧЕЛН![1]

         Брат-искромет недвижно заклинился в узкой щели между реализатором и стенкой крошечной каморки на полуюте. Время от времени он отстукивал указательным пальцем на ключе быструю дробь, а иногда устремлял взгляд своих серо-голубых, как родное ирландское небо, глаз в дверной проем. Видимость была отвратительная.

         Снаружи смеркалось; горел фонарь. В круге света маячили двое моряков, облокотившихся на релинг. Чуть в отдалении переваливались с волны на волну «Нинья» и «Пинта», два темных силуэта в россыпях ярких огоньков. А еще дальше — до самого горизонта простирался Атлантический океан, и багровый купол восходящей Луны отбрасывал на темную зыбь кровавую дорожку.

         Над тонзурой монаха тускло горела угольная нить единственной в каморке лампочки, высвечивая сосредоточенно нахмурившееся лицо, все в жировых складках.

<lj-cut text="Read more">     Светоносный эфир полнился треском и шипением помех, но в наушниках уверенно попискивали точки и тире, срывавшиеся с ключа оператора на Канарских островах, в Лас-Пальмасе.

         «Ш-ш-ш... Стало быть, шерри у тебя уже кончилось... Ш-шпок... Не повезло... Кр-рак... старый пропойца... З-з-з... Да простит Господь твои прегрешения...

         Куча сплетен, новостей и тому подобного... Ш-ш-ш... Подставь поближе ухо... ухо а не шею, старый греховодник... Говорят, турки собирают армию... Кр-рак... в поход на Австрию. Ходит слух, что эти летающие сосиски, которых столько видели в последнее время над столицами христианского мира, на самом деле турецкие. Более того, поговаривают, изобрел их ренегат-роджерианец, обращенный в ислам... Ну и... ш-ш-ш... вот что я скажу! Никто из нас на такое не способен. Это все клеветнические происки наших недругов внутри святой церкви, те только спят и видят, как бы нас дискредитировать. Однако многие верят...

         Сколько, по расчетам адмирала, осталось до Сипанго?

         Фс-с... В сегодняшней проповеди Савонарола обрушился на Папу, флорентийское купечество, греческие искусство и литературу и, конечно же, на эксперименты последователей святого Роджера Бэкона... З-з-з... Этот тип совершенно искренне заблуждается, тем и опасен... Попомни мое слово, не миновать ему костра, который он все предрекает нам...

         Б-бах... А вот новый анекдот — обхохочешься... Идут двое ирландских миссионеров, Пэт и Майк, по улице в Гранаде, тут на балкон выходит прекрасная сарацинка и выплескивает горшок с... ш-ш-ш... а Пэт поднимает голову и говорит... Кр-рак... Неплохо, а? Это брат Хуан рассказал вчера вечером...

         P.V. ... P.V. ... Как у тебя, есть еще что-нибудь?.. P.V. ... P.V... Понимаю, понимаю, опасно так шутить, но сегодня, вроде бы, прослушивать не должны... По крайней мере, мне так кажется...»

         И долго еще эфир бурлил точками и тире. В конце концов брат-искромет отстучал P.V. — Pax Vobiscum[2], конец разговора. Потом выдернул штекер наушников из гнезда и сдвинул, как полагалось, их чашечки к вискам.

         Выбравшись на полусогнутых из своей каморки (пребольно оцарапав при этом брюхо о выступающий настил палубы), брат-искромет подошел к борту. Под фонарем, облокотившись на релинг, стояли де Сальчедо с Торресом и переговаривались вполголоса. Золотисто-рыжие волосы пажа, иссиня-черная борода переводчика ярко блестели в полумраке. Гладко выбритый подбородок монаха на мгновение сверкнул розовым, а сутана ордена Святого Роджера — светло-малиновым. Отброшенный назад капюшон служил вместилищем для блокнота, перьев, склянки чернил, гаечных ключиков и отверточек, учебника криптографии, логарифмической линейки и справочника по ангельским законам.

         — Ну как, старикан, — фамильярно произнес молодой де Сальчедо, — что слыхать из Лас-Пальмаса?

         — Ничего не слыхать. Сплошные помехи. — Монах кивнул на поднимающуюся над горизонтом Луну. — Вот это светило так светило! — зычно выкрикнул он. — Огромное и красное, прямо как мой драгоценный нос!

         Моряки расхохотались.

         — Но, святой отец, — отозвался де Сальчедо, — с течением ночи Луна будет бледнеть, пока совсем не сойдет на нет. А ваш хобот, напротив, станет искриться и расти пропорционально квадрату восхождения...

         Он осекся и широко ухмыльнулся, так как монах вдруг клюнул носом, подобно уходящему на глубину дельфину, снова вздернул нос, подобно дельфину, выныривающему из волн, и опять отдался на волю ароматических течений. Монах замер перед моряками, и, казалось, маленькие блестящие глазки его сыплют искрами почище реализатора в каморке на полуюте.

         Еще несколько раз он шумно, как дельфин, втянул воздух. Потом, придя к определенному заключению, довольно подмигнул. Впрочем, своим открытием он сразу делиться не стал, предпочтя на этот раз пути окольные.

         — Этот брат-искромет с Канарских островов такой затейник, — проговорил он, — чего только от него ни услышишь. Он регулярно снабжает меня пищей для самых разных философических штудий, от вполне здравых до совершенно бредовых. Сегодня, например, как раз когда нас прервала эта... — он покосился на огромный налитый кровью глаз в небе, — мы обсуждали гипотезу о параллельных мирах, впервые выдвинутую неким Дисфагием из Готэма. Этот Дисфагий предположил, будто во вселенных, что совпадают во времени, но не соприкасаются, могут существовать и другие миры; будто Господь наш всемогущий, творец бесконечности — Верховный Алхимик, другими словами — мог или даже был обязан сотворить превеликое множество континуумов, в которых произошли все мыслимые события.

         — Это еще как? — буркнул де Сальчедо.

         — А вот как. Например, королева Изабелла могла оказаться не столь благосклонна к Колумбу, и эта вот попытка достичь Индий через Атлантику не состоялась бы. Так что мы с вами не стояли бы на палубе одной из трех скорлупок, углубляющихся дальше и дальше в Океанос[3], а брат-искромет из Лас-Пальмаса и ваш покорный слуга не вели бы через эфир столь увлекательных бесед... Или, например, вместо того, чтобы оказать Роджеру Бэкону всяческую поддержку, церковь подвергла б его гонениям, и никогда не возник бы орден, так много сделавший, дабы установить монополию Церкви на алхимию и боговдохновенное руководство в делах, считавшихся ранее сплошь языческими да сатанинскими...

         Де Торрес открыл было рот, но священник повелительным жестом пресек поползновения на ответную реплику и продолжал:

         — Еще нелепей — но до чего ж занятно! — звучит мысль о вселенных с различными физическими законами; как раз о том и была наша сегодняшняя беседа. И вот что показалось мне особенно забавным. Может, вы и не слышали о том, что доказал Анжело Анжелей, побросав что попало под руку с Пизанской башни: тела различного веса падают с разными скоростями. Так вот, хитроумный коллега мой с Канарских островов пишет сатиру, в которой Аристотель объявляется лжецом, а тела любого размера падают с одинаковой скоростью... Глупости, конечно, но помогает скоротать время. И пополнить эфир нашими ангелочками.

         — Брат-искромет, — нерешительно выдавил де Сальчедо, — не сочтите только, будто я пытаюсь разнюхать недоступные простым смертным сокровенные тайны вашего священного ордена... Но меня донельзя интригуют ангелочки, которых реализует ваша машина... Это будет очень большой грех, если я попрошу объяснить..

         Привычный бычий рев брата-искромета съехал до голубиного курлыканья.

         — Грех или не грех, сын мой, все зависит от конкретной ситуации. Если позволите, молодые люди, приведу один пример. Допустим, прячете вы бутылку остродефицитного шерри и скаредничаете поделиться им с одним господином преклонных лет, испытывающим муки жажды, — это, безусловно, грех. По крайней мере, грех недеяния. Но если вы уделите этому набожному, смиренному старцу, иссушенному, как пустыня, смертельно уставшему от странствий, хоть один умиротворяющий, освежающий, возбуждающий глоток живительной влаги, всем сердцем своим помолюсь я за вас, свершивших столь великодушный, милосердный поступок. Я бы даже немного рассказал вам о нашем реализаторе. Ровно столько, чтобы не навредить вам излишним знанием, но дабы еще глубже преисполнились вы уважением к мудрости и славе нашего ордена.

         Де Сальчедо заговорщицки ухмыльнулся, извлек из-под бушлата бутылку и вручил монаху. Не теряя ни секунды, тот приложился к горлышку — и звучно забулькало, исчезая, шерри. Моряки многозначительно переглянулись. Не удивительно, что столь глубоко посвященного в алхимические таинства брата-искромета послали в это скоропалительно снаряженное плавание к черту на рога. При любом исходе церковь оказывалась в выигрыше: вернется — ладно, а нет — хоть грешить перестанет.

         Монах утерся рукавом сутаны и шумно, как лошадь, рыгнул.

         — Грасиас[4], парни, — сказал он. — Благодарю вас от всего сердца, глубоко зарытого в этой груде жира. Вы спасли жизнь старому ирландцу, иссушенному, как верблюжье копыто, умиравшему от жажды в пустыне абстинентного синдрома...

         — Поблагодарите лучше ваш волшебный нос, — прервал де Сальчедо. — А теперь, старикан, хватит скрипеть, тебя уже хорошо смазали. Давай, выкладывай что тебе дозволено об этой своей машине.

         Выступление брата-искромета заняло пятнадцать минут. Потом слушателям было позволено задать несколько вопросов.

         — ...значит, передача идет на частоте тысяча восемьсот килохеров? — уточнил паж. — А кто такие килохеры?

         — «Кило» — это по-французски, а французы переняли словечко у греков, и означает оно тысячу. А «хер» — это сокращение от древнееврейского «херувим», то есть «ангелочек». Само же слово «ангел» происходит от древнегреческого angelos и означает «посланник». Суть нашей концепции в том, что эфир кишмя кишит этими херувимчиками, крошечными посланниками. И когда мы, отцы-искрометы, давим на ключ передатчика, то можем реализовать кого-нибудь из этих бесчисленных «посланников», только и ждущих случая услужить... Итак, тысяча восемьсот килохеров означает, что в данный момент времени миллион и восемьсот тысяч херувимов выстраиваются в линию и устремляются сквозь эфир — так, что кончик носа каждого щекочут перышки крыльев предыдущего. Размах крылышек у всех этих крошечных созданий одинаков, так что если вычертить профиль всей цепочки, одного херувима будет не отличить от другого, и все ангелочки нашей дружной колонны относятся к НГВ-ангелочкам.

         — НГВ?

         — Небесное гармоническое воинство. Полностью моя машинка называется НГВ-реализатор[5].

         — Голова кругом идет, — признался молодой де Сальчедо. — Подумать только! Какое откровение! Почти за гранью понимания, можно сказать. И ведь длина антенны реализатора рассчитана в точности таким образом, чтобы на каждого случающегося поблизости злого духа приходилось строго определенное число ангелов праведного воинства. А катушка седуктивности накапливает злых духов, так сказать, ошую. И когда их набивается столько, что не под силу им уже переносить собственную дурную компанию, они перепрыгивают искровой промежуток и устремляются к «доброму» электроду. И бегают так взад-вперед вдоль витков, пока не привлекут внимание «крошечных посланников», праведных херувимов. А вы, брат-искромет, одним замыканием или размыканием ключа порождаете целые сонмы невидимых крылатых почтальонов эфира. И можете, таким образом, через огромные расстояния общаться с братьями по ордену.

         — Господи всемогущий! — вырвалось у де Торреса.

         Не было тут имя Господне помянуто всуе; скорее, произошел спонтанный выплеск благочестивого восторга. Казалось, у де Торреса глаза готовы выскочить из орбит; очевидно, он прозрел, и ему представилось, что человек не одинок, что со всех сторон человека окружают, громоздясь друг на друга, призрачные орды. Призраки черные и призраки белые, всяк на своем квадрате бесконечной космической шахматной доски — на первый взгляд, совершенно пустой. Черные фигуры — падшие херувимы, белые фигуры — херувимы праведные; а Божественная рука поддерживает хрупкое равновесие, обрекая на служение человеку ангелов эфирных, птиц небесных и рыб морских.

         Но де Торрес, удостоенный прозрения, какое зачастую делало смертных святыми, только и сподобился, что поинтересоваться:

         — Не знаете, случайно, святой отец, сколько ангелов поместится на кончике иглы?

         Нет, не судьба де Торресу обзавестись нимбом. Максимум, чем он может рассчитывать увенчать свою ширококостную голову — если вернется из плавания, — это камилавкой университетского профессора.

         — Это и я тебе растолкую, — фыркнул де Сальчедо. — Если подойти к вопросу философски, на кончике иглы поместятся столько ангелов, сколько тебе заблагорассудится. Если же подойти практически — то сколько сумеют втиснуться. И хватит об этом. Меня интересуют факты, а не фантазии. Скажи-ка лучше, брат-искромет, как мог восход Луны помешать приему херувимчиков из Лас-Пальмаса?

         — Господи Боже мой, я-то почем знаю? Что я, по-вашему, кладезь абсолютного знания? Да ничего подобного! Смиренный невежда-монах, вот кто я такой. Все, что могу сказать: когда вчера эта кровавая опухоль вылезла из-за горизонта, я, как ни старался, не смог заставить моих маленьких посланцев маршировать. Ни рядами, ни колоннами. А сигналы из Лас-Пальмаса заглушило напрочь, так что нам с братом-искрометом пришлось временно прервать это безнадежное занятие. И сегодня вечером опять та же картина.

         — Луна, что ли, посылает сообщения? — скептически поинтересовался де Торрес.

         — По крайней мере, расшифровать их мне не под силу. Но посылает — что да, то да.

         — Санта Мария!

         — Может, на Луне кто-то живет, — предположил де Сальчедо, — и шлет сигналы.

         Брат-искромет иронически высморкался. Огромные ноздри его извергли иронию крупного калибра; не потерять дар речи после такой канонады могли только самые стойкие из душ.

         — А допустим... — негромко произнес де Торрес, — допустим, если действительно звезды, как я слышал, это окна в небесной сфере, и ангелы высшей иерархии реализуют... гм, низших? И только когда восходит Луна — чтобы мы знали, что это небесное явление?

         Он обвел взглядом суденышко и перекрестился.

         — Не бойтесь, сын мой, — негромко отозвался монах. — Не надо оглядываться — у вас над ухом не дышит инквизитор. Не забывайте, я — единственный священнослужитель на всю нашу экспедицию. Более того, ваши измышления никак не затрагивают догматики. Впрочем, это и не важно. Но вот чего я не понимаю: как вообще может излучать сигналы небесное тело? И почему как раз на той самой частоте, какой пользуюсь я? Почему...

         — Тоже мне проблема! — с юношеской безапелляционностью оборвал его де Сальчедо. — Предположим, адмирал и Роджер Бэкон ошибаются, считая землю шаром. Предположим, на самом деле она плоская. Предположим, горизонт существует не потому, что мы живем на шаре, а потому что земная поверхность изогнута совсем чуть-чуть, вроде расплющенной полусферы. Ну и наконец почему бы не предположить, что херувимчиков посылает не луна, а такой же корабль, как наш, — только висящий в пустоте за краем света?

         — Что? — в один голос изумленно выдохнули монах и де Торрес.

         — Разве до вас не доходил слух, — произнес де Сальчедо, — что король Португалии предложение Колумба-то отверг, а потом тайно взял да и послал экспедицию за океан? Откуда нам знать, что это не так? Может, сигналы идут от нашего предшественника, который доплыл до края света, низвергся в пустоту и висит теперь там; а мы слышим его только при Луне, потому что он вслед за Луной сам вращается вокруг Земли — крошечным и потому невидимым спутником?

         Хохот монаха перебудил, наверно, добрую половину экипажа.

         — Не забыть бы пересказать эту байку оператору из Лас-Пальмаса. Пусть вставит ее в свой роман. Скажите еще, сигналы посылают те самые огнеметные летающие сосиски, что мерещатся последнее время нашим доверчивым мирянам сплошь и рядом! Нет, дорогой мой де Сальчедо, пожалуйста, только без нелепостей. Древние греки и те знали, что Земля круглая. Так учат во всех европейских университетах. И мы, роджерианцы, измерили среднюю кривизну земного шара и длину экватора. Абсолютно точно известно, что по ту сторону Атлантического океана лежат Индии. Точно так же, как точно известно — доказано математически, — что невозможны летательные аппараты тяжелее воздуха. Наши отцы-головотесы, врачеватели душевных заболеваний, авторитетно утверждают, что все эти штуковины в небе — либо массовая галлюцинация, либо происки еретиков да турков, призванные посеять в народе панику... Но сигналы с Луны — никакая не галлюцинация, уверяю вас. Понятия не имею, кто их посылает. Но наверняка не корабль — испанский там или португальский. Что за непонятный шифр, спросите вы? Хорошо, допустим на секундочку, это действительно корабль из Лиссабона — но там все равно был бы радист-роджерианец. И, согласно нашим правилам, никак не португалец, дабы по возможности оставаться в стороне от всяких там политических дрязг. Он не стал бы нарушать наших установлений и сообщаться с Лиссабоном секретным шифром. Мы, духовные наследники Святого Роджера, не опускаемся до подобной мелкой возни. Да и, в любом случае, мощности их реализатора не хватило бы для связи с Европой — значит, сигнал должен быть адресован нам.

         — С чего это вы так уверены? — спросил де Сальчедо. — Понимаю, вам неприятно об этом думать, но и среди роджерианцев могут быть вероотступники. Или какой-нибудь мирянин мог дознаться ваших секретов и придумать свой шифр. Скорее всего, это один португальский корабль посылает сообщения другому, а тот где-то совсем рядом с нами.

         Де Торрес вздрогнул и снова перекрестился:

         — Что если ангелы предупреждают нас о близости смерти? Что если...

         — Если что? Почему бы тогда им не воспользоваться нашим шифром? Уж ангелам-то он должен быть известен ничуть не хуже, чем мне. Нет, никаких «что если». Мы, в нашем ордене, не позволяем себе задаваться подобными вопросами. Мы ставим эксперименты и избегаем скоропалительных суждений, пока точно не известен ответ.

         — Не уверен, что нам суждено узнать точный ответ, — мрачно сказал де Сальчедо. — Колумб обещал экипажам, что если до завтрашнего дня признаков земли так и не покажется, мы поворачиваем назад. Иначе... — он черкнул пальцем по горлу, — чик, и все. Еще один день — и мы развернемся на восток, и эта зловещая Луна с ее непостижимыми сигналами останется позади.

         — Для ордена и церкви это была бы великая потеря, — вздохнул монах. — Но Богу — Богово, я же предпочитаю подвергать исследованию лишь то, что Он подносит под самый мой нос.

         Изрекши столь благочестивое замечание, брат-искромет поднял бутылку, дабы определить уровень остающейся в ней жидкости. Убедившись строго по науке в существовании такового, он затем произвел сперва количественный, а затем и качественный анализ вышеупомянутой субстанции, перелив то, что оставалось в бутылке, в лучшую на свете химическую реторту — собственное бездонное брюхо.

         После чего, причмокивая губами и старательно игнорируя воцарившееся на лицах моряков уныние, он с энтузиазмом поведал им о последних достижениях технической мысли колледжа Святого Ионы, что в Генуе, — водяном винте и движителе, приводящем означенный винт в действие. Если бы по такому винту да поставить на три снаряженных королевой Изабеллой корабля, заявил он, экспедиции не пришлось бы полагаться на ветер. Но до поры, до времени отцы церкви не дозволяют широкого использования движителя из опасения, что выхлопы его могут отравлять воздух, а развиваемая им чудовищная скорость — фатально сказываться на человеческом организме. После чего брат-искромет пустился в долгое и нудное жизнеописание святого покровителя их ордена, Ионы из Каркасона, который изобрел первый реализатор и передатчик херувимов и принял мученическую смерть, взявшись за провод, который считал изолированным.

         В конце концов, паж и переводчик нашли предлог удалиться. Монах, конечно, добрый малый, но жития святых — такая скучища... Кроме того, им хотелось поболтать о бабах.

         Не убеди Колумб экипажи еще один день держать курс на запад, все могло быть иначе.

         На рассвете моряки изрядно приободрились, завидев больших птиц, кружащих над кораблями. Наверняка земля уже недалеко; может быть даже, эти крылатые создания прилетели с берегов легендарной страны Сипанго, где золотом кроют крыши.

         Птицы спустились и сузили круги. Пернатые оказались огромными и престранными на вид. Тела их были плоскими, какими-то тарелкообразными и непропорционально маленькими по отношению к крыльям, размах которых достигал по меньшей мере футов тридцати. Лап у птиц не было — чему почти никто из моряков значения не придал. В своей жизни эти птицы знали только лишь воздух и никогда не опускались ни на землю, ни на море.

         Мореплаватели еще размышляли, что бы это могло значить, когда раздался негромкий звук, словно кто-то прочистил горло. Таким тихим и ненавязчивым был этот звук, что никто не обратил на него внимания; каждому показалось, что кашлянул кто-то в двух шагах.

         Через несколько минут звук стал громче и басовитей, будто звон лютневой струны.

         Все подняли головы. И устремили взоры на запад.

         Но они еще не понимали, что это звенит, словно струна, скрепляющая землю нить, и что натянута нить до предела, а щиплет ее неистовый палец моря.

         Они поняли это не сразу. Тем временем исчез горизонт.

         Когда они это заметили, было уже поздно.

         Рассвет обрушился неожиданно, как удар молнии; нет, не так — эти грохот и сияние были ослепительней и оглушительней любой молнии, любого грома. И хотя три корабля немедленно развернулись, пытаясь уйти левым галсом, течение подхватило их и неумолимо повлекло на запад; сопротивляться было бесполезно.

         Тогда-то роджерианец и пожалел, что на их парусники не установили ни генуэзского винта, ни работающего на дровах движителя, — было бы что противопоставить чудовищным мышцам водной стихии. Тогда-то моряки стали молиться или бесноваться; кто бросился с ножом на адмирала, кто прыгнул за борт, а кто и впал в ступор.

         Только бесстрашный Колумб да отважный брат-искромет не пренебрегли долгом. Весь тот день толстяк-монах сиднем просидел, забившись в угол своей каморки на полуюте, и отстукивал точки–тире коллеге с Канарских островов — до тех пор, пока в небе не поднялась огромная Луна, словно кровавый пузырь на губах умирающего великана. И всю ту ночь брат-искромет сосредоточенно вслушивался в наушники, что-то строчил и перечеркивал, нечестиво бранился и лихорадочно листал криптографические справочники.

         Когда опять с ревом и воем разразился рассвет, монах пулей вылетел из своей каморки, стискивая в кулаке клочок бумаги. В глазах его был безумный блеск, а губы шевелились быстро-быстро, но никто не понимал, что он разгадал-таки шифр. Никто не слышал, как он кричит: «Это португальцы! Португальцы!»

         Уши их были уже глухи к голосу простого смертного. Прокашляться, тронуть пальцем струну — это все была только прелюдия к собственно концерту. И вот зазвучала величественная увертюра; словно повинуясь неодолимому зову трубы архангела Гавриила, Океанос низринулся в космос.

(12 comments | Leave a comment)